Глава IX - Древний Рим. На развалинах этого исполина возникло и сформировалось большинство западноевропейских государств

Глава IX

^ ПОСЛЕДНЯЯ МАКЕДОНСКАЯ ВОЙНА

Положение Филиппа после войны и его приготовления.— Царь Персей.— Начало войны и успехи Персея.— Победа римлян при Пидне.— Устройство Македонии.— Политика римлян на Востоке


После разгрома Азиатского царства положение Филиппа Македонского стало положительно невыносимым. Так как римляне ничем не вознаградили его за энергичную поддержку, то окружавшие Филиппа греческие племена, прежде трепетавшие пред ним, поняли, что македонский царь не пользуется расположением Рима, и начали непрерывно досаждать ему самым обидным образом: против македонян постановлялись специальные законы, возбуждались постоянно разные несправедливые споры из-за таможенных пошлин, пограничных земель и т. п. По условиям мира споры эти должны были разрешаться римским сенатом, и они разрешались всегда против Филиппа. Римляне относились к Македонии как к Карфагену, но Филипп, при всех своих недостатках, был истинный царь и не способен был выносить унижений, какие финикияне терпели безропотно. Он решил бороться, хотя, быть может, и сознавал, что теперь успех несравненно менее вероятен, чем прежде, зато он вложил теперь в это дело столько страстной энергии, вел его с такой осторожной скрытностью, с таким благоразумием, что, прояви он такие качества ранее, еще неизвестно, победили ли бы его римляне. После последнего мира с .римлянами он много и с большим успехом поработал для того, чтобы восстановить в Македонии военную силу, порядок и благосостояние, в течение же последних десяти лет, после мира римлян с Антиохом, он образовал многочисленную и отлично устроенную армию, заготовил огромное количество военных запасов, собрал богатую казну, обеспечивавшую по крайней мере три года упорной войны. Материальные силы Македонии стали, вероятно, вдвое больше, чем с какими начал Филипп последний раз борьбу с Римом.

Посреди этих приготовлений Филипп умер в 179 г. Ему наследовал сын его Персей. Это был человек блестящий, он вполне усвоил планы отца и продолжал действовать в его духе, но в сущности Персей был натура несравненно менее глубокая и сильная, чем его отец. Филипп бывал нередко беспечен, отдавался разным увлечениям, но, когда было нужно, он умел действовать, являлся неутомимым, отважным, изобретательным, его энергия возрастала по мере того, как обстоятельства становились серьезнее. Персей же, наоборот, был способен составлять прекрасные планы, отлично их обдумывать, умело подготовлять средства, но в решительную минуту начинал колебаться, терял энергию и находчивость. Это, впрочем, обнаружилось после, в начале же царствования Персей производил на всех обая-

106


тельное впечатление, привлекал все сердца. Македоняне его обожали, а скоро он сделался чрезвычайно популярен и по всей Греции. Там никогда не прекращалось недовольство на римлян, большинство замечало, что, получив свободу, Греция оказалась даже в худшем положении, чем была под владычеством Македонии, но, конечно, большинство не понимало, что виноваты в этом сами греки, и за все неурядицы оно винило римлян, будто бы искусственно создававших преграды лучшим стремлениям эллинов. И когда стало понятно, что замышляет македонский царь, на его стороне было сочувствие чуть ли не всей Греции, за исключением разве тех, кто получил выгодные должности при поддержке римлян, да тех немногих благоразумных людей, которые понимали, что причина неурядиц в Греции лежит в самих греках.

Греция переживала в это время сильнейший экономический кризис; обеднение массы, задолженность отдельных лиц и целых общин достигли невероятных размеров, на этой почве разыгрывалось множество преступлений всякого рода, несколько городов ограбили соседние города, чтобы поживиться добычей; этоляне объявили однажды амнистию лишь для того, чтобы немедленно по возвращении нескольких сот изгнанников перебить их и овладеть их имуществом. Персей не брезговал ничем: он объявил, что в Македонии найдут приют все изгнанные за политические преступления и бежавшие от долгов и что всем им царь вернет их имущество и права. Этим он привлек к себе людей, которым нечего было терять и которые готовы были рискнуть на все, а таких было немало.

Римскому сенату было известно, что происходило в Греции, знал он и о сношениях, какие заводил Персей с иллирийскими и фракийскими племенами, и наконец решил положить конец этим проискам. Послам, отправленным только для вида, так как война была уже решена, Персей действительно объявил, что не желает соблюдать условия договора 197 г., но согласен заключить равноправный союз. Это, очевидно, должно было вести прямо к войне, но тут Персей вдруг начал колебаться, стал питать странную надежду, что еще удастся избегнуть открытого столкновения, и упустил время поднять Грецию, он начал также обнаруживать и чрезмерную бережливость, а греки без денег, конечно, ничего не делали. Сторону Персея активно приняли только четыре второстепенных беотийских города, наоборот, все, кто был обязан доставлять Риму военную помощь,— Эвмен, царь пергамский, Карфаген и др.,— немедленно выставили вспомогательные отряды.

Весною 171 г. римский флот появился у берегов Македонии, сколько-нибудь энергичных действий он, впрочем, не предпринимал. Сухопутная армия тогда же высадилась у Аполлонии. Она долго стояла без движения, в это время вспомогательными отрядами греческих племен были взяты и сурово наказаны беотийские города, приступившие к Персею. Наконец римская армия под начальством Публия Лациния Красса вступила в Македонию, но под Лариссой она потерпела полное поражение, и было особенным счастьем, что Персей дал ей возмож-


107


ность отступить к морю. Теперь Персей повторил свое предложение заключить мир, соглашался даже на условия 197 г., но римляне, верные своему правилу не заключать мира после поражения, не согласились на переговоры.

Весть о победе Персея произвела глубокое впечатление в Греции, одна бы победа еще — а одержать верх над совершенно неспособным Крассом было вовсе не трудно,— и вся Греция наверно бы поднялась. Но Персей приготовился вести оборонительную войну и не сумел перейти в наступление, хотя обстоятельства ему благоприятствовали. Целых три года (171—169) военные действия шли вяло, без значительных результатов, успех, скорее, был на стороне Персея, который не испытал ни одной серьезной неудачи, а во многих мелких стычках одержал верх. Наконец прибыл к римскому войску новый главнокомандующий, только что выбранный в консулы Люций Эмилий Павел, сын консула того же имени, павшего при Каннах. Это был уже пожилой, но вполне бодрый человек, римлянин старого закала, воин, испытанный во многих боях, человек твердый, строгий к себе и к другим. Он быстро восстановил в армии дисциплину, за последнее время очень ослабевшую, и стал действовать энергично. Персей был оттеснен из ущелий, где он укрепился.

22 сентября 168 г. — день определяется случившимся около битвы лунным затмением — у Пидны произошло сражение. Оно началось атакою фаланги столь, стремительною, что сам Павел, участник многих битв, признавался, что испытал страх, легионы должны были отступить. Но при торопливом преследовании по гористой местности фаланга расстроилась и разорвалась, этим воспользовались римляне: легионеры врубились d фалангу, и менее чем в час она была перебита почти до последнего человека, македоняне потеряли убитыми 20 000, 11 000 было взято в плен. Персей бежал одним из первых, а вскоре, покинутый даже самыми близкими людьми, униженно, в слезах явился в стан римлян и сдался со всеми своими сокровищами, он украсил собою триумф Эмилия Павла и через несколько лет умер государственным пленником в городе Альбе.

С битвы при Пидне Полибий считает начало всемирного владычества римлян, и не без основания. Действительно, здесь в последний раз римляне боролись с самостоятельным и цивилизованным государством, последующие войны они вели или против бунтовщиков, или против так называемые варваров. С этого момента также замечается перемена и в политике сената по отношению к побежденным. До сих пор сенат всеми мерами старался не приобретать владений вне Италии, не держать за морями армий и никогда не облагать жителей побежденных государств налогами в пользу римской общины, он нигде не убивал самостоятельной государственной жизни и довольствовался тем, что Римская республика господствовала над другими государствами своею политическою и военною силою. Теперь от этих принципов были допущены существенно важные отступления. Македония как государство была уничтожена: она обращена была в четыре

108


союза городов, по образцу греческих; заключать браки и приобретать недвижимое имущество можно было только внутри одного союза; страна была навсегда обезоружена, только на севере для защиты от варваров сохранен был военный кордон; все бывшие царские чиновники были выселены в Италию и за попытку вернуться наказывались смертью; жители должны были доставлять в Рим ежегодную дань в размере половины того, что они платили своему прежнему царю. Подобным же образом поступили римляне и с Иллирией.

В Греции все бывшие сторонники Персея подвергнуты были жестокому преследованию, многие были казнены, в Эпире до 150 000 человек были проданы в рабство; впрочем, в отношении к побежденным противникам римляне были еще умереннее греков и должны были сдерживать свирепую ревность своих сторонников. Такие меры еще можно было извинить по отношению к Македонии, которая трижды начинала войну против Рима, но было явно стремлением поработить себе чужое государство и другой народ, когда сенат стал самым несправедливым, мелочным образом притеснял Эвмена Пергамского, который был верным и добросовестным союзником Рима и по своему личному характеру заслуживал полного уважения и доверия. Скоро Эвмен с грустью должен был понять, что римляне не желают допускать уже и полусвободных и полусамодержавных союзников, а требуют полного подчинения и полной покорности.

Жестоко наказал сенат и родосцев, нанеся почти непоправимые удары их торговле,— за то, что родосские послы предъявили в сенат неприятные заявления и требования, сенат не пожелал принять самых покорных просьб о прощении, какие потом представляли эти послы, а между тем почти несомненно, что они решились на свой несчастный шаг по коварным внушениям одного римского дипломата, обманувшего и Персея в самом начале войны, и совершенно достоверно, что, действуя так, они далеко преступили свои полномочия. Грубо вмешался сенат в распри между Сирией и Египтом и вынудил у этих государств почти полную покорность.

Римская община теперь владела всем царством Александра Великого. Многие думают, что это было результатом сознательного и упорного стремления римлян к завоеваниям. Но такой взгляд ошибочен. Римская политика вовсе не была завоевательною по принципу, не была она и предначертана каким-нибудь гениальным человеком, который бы представлял себе и отдельные ее фазисы, и конечный результат. Она была политикою просто толкового, но отнюдь не гениального совещательного собрания, которое хорошо знало и оберегало интересы представляемого им народа: чтобы обеспечить себе благополучие и покой, римляне стремились сознательно только к обладанию всей Италией, затем они благоразумно желали ослабить слишком сильных соседей, они очень старалась не вовлекать сначала Африку, затем Грецию и Азию в сферу римского протектората, как бы предчувствуя, что в такой гигантской оболочке будет раздавлено, изменится само зерно Римского государства. Получившийся резуль-

109


тат был неизбежным следствием сложных международных отношений того времени, и нельзя указать пункт, где римляне могли бы остановиться, чтоб не дойти до того последнего предела, которого они инстинктивно более опасались, чем желали.

А уже чувствовалось, что и в римские нравы и понятия проникло много чего-то нового, не переработанного еще старым, простым римским обществом. При первом своем появлении на материке Греции римские войска и римские начальники произвели глубокое впечатление своею дисциплиной, храбростью, правдивостью. Во время же войны с Персеем в римской армии проявилась небывалая деморализация, упадок дисциплины, продажность и воровство. После поражения под Лариссой римские офицеры сознательно оклеветали в измене вспомогательные греческие отряды и с союзными городами обходились так жестоко и несправедливо, что сенат должен был издать особые постановления в защиту мирных жителей. Эмилий Павел был, по выражению современника, одним из немногих римских сановников, которому нельзя было предложить взятку, и избрание его, человека весьма заслуженного, но совершенно небогатого, в консулы было уже для своего времени исключительным явлением. Римский сенат и его делегаты, прежде отличавшиеся твердою честностью решений, стали прибегать к хитростям, обманам, судили несправедливо, и усилия единичных личностей вроде Катона вернуться к прежним, прямым и честным правилам оставались гласом вопиющего в пустыне. На новом поприще начинали действовать люди, не много сохранившие тех качеств, которые доставили им первое место в цивилизованном мире их времени.


109


Глава Х

^ АДМИНИСТРАЦИЯ И ГРАЖДАНЕ

Образование в Риме замкнутого круга правящей олигархии.— Ослабление администрации.— Перемена в отношениях к союзникам и провинциям.— Роль гражданства в управлении государством.— Партия реформ и партия демократическая


Выше мы уже говорили, что тотчас после формального уравнения в правах всех членов римской общины началось образование новой аристократии, так как плебейская знать, добивавшаяся тех прав, которые принадлежали патрициям, сама была проникнута аристократическими тенденциями, стремилась себе приобрести привилегированное положение. Представители тех плебейских фамилий, члены которых занимали высшие должности, немедленно усвоили себе внешние отличия, дававшиеся тем родам, из которых выходили консулы, преторы и цензоры. Отличия эти были совершенно мелочны, касались главным образом одежды и конских уборов, но в общине, где и с внешней стороны гражданское равенство строго соблюдалось, они имели известное значение. Довольно быстро затем представители этих плебейских фамилий слились с патрицианскими родами в одну,

110


так сказать, корпорацию, и в Риме оказалась не только наследственная аристократия, которая и не исчезала, но образовалась и властвующая наследственная знать, которая заняла исключительное положение в государстве и стремилась уже не к почету только, а и к господству. Эти притязания немедленно вызвали оппозицию, причем одни противники установившегося порядка желали восстановления узаконенного равноправия, а другие вели борьбу за расширение прав народного собрания и, следовательно, домогались ограничить власть сената. Эта внутренняя борьба во время великих войн III и II вв. стояла для гражданства далеко на втором плане, и только в отдельных случаях выступало наружу столкновение знати с демократическими тенденциями другой части римского гражданства, но с наступлением сравнительно спокойного периода ряд фактов обнаруживает всю глубину создавшихся в общине противоречий.

Различными путями властвующая знать захватила в свои руки фактическое руководство государством и твердо его удерживала. Сенат оказался вполне в ее руках после того, как по закону главное значение в нем получили те, кто ранее исполнял высшие выборные должности: так как и юридически и фактически знать играла преобладающую роль на выборах, то в сенате оказывались по преимуществу люди, ей угодные. Затем установился обычай, а вскоре стало почти обязательным, что в число всадников вносились только представители богатых и знатных фамилий, и в руках знати оказались все 18 всаднических центурий. Чтобы обезопасить себя от исключения кого-либо из звания сенаторов или всадников цензорами, знать, во-первых, с особенным упорством и с большою ловкостью проводила на должность цензоров только тех, со стороны кого она могла не опасаться крутых мер, а во-вторых, стеснила права цензоров требованием, в силу которого цензор мог исключить кого-либо из звания сенаторов или всадников, только если письменно мотивировал свое решение и обставил его такими доказательствами, которые были почти достаточны для обвинения по суду.

Чтобы не увеличивать числа путей, которыми могли достигать власти другие граждане, знать упорно отклоняла создание новых должностей и вместе с тем добивалась постоянно, что на все большее и большее количество должностей назначались люди не волею начальствующих лиц, а по выбору народных сходок, выборами же этими знать отлично умела руководить: мало-помалу по выбору стали замещаться все высшие должности в армии и на них стали попадать исключительно люди, угодные правящим кругам, в ущерб тем, кто нес в армии действительную службу с низших чинов, приобретал опытность и кого желали бы повышать в интересах дела главнокомандующие. Какие непригодные люди проникали благодаря этому на высшие места в армии, можно судить по тому, что пред началом серьезной войны их массами увольняли и предоставляли главнокомандующим право назначать на эти должности по собственному выбору. Проведя затем постановление, что высшие должности могут

111


быть занимаемы не только с определенными промежутками времени, но непременно и в определенной последовательности, знать получила множество способов отстранять неугодных кандидатов, и в течение ста лет, почти за весь II в., ни разу не был избран в консулы гражданин, не принадлежавший к кругу правящей аристократии. Конечно, с тех пор как Рим из небольшой общины стал мировым государством и усвоил эллинскую цивилизацию, нельзя уже было вручать высшую в государстве власть даже и самому почтенному человеку, если он был только простым земледельцем: должностным лицам Рима приходилось рассматривать и решать массу самых различных вопросов, которые затрагивали серьезные интересы множества людей и в то же время были совершенно чужды тем, кто не занимался государственными делами. Но было и несправедливо и неполезно, что высшие должности замещались постоянно из очень ограниченного кружка богатых и знатных семей.

Нелегко было небогатому и незнатному человеку достигнуть высших мест и прежде, но тогда власть была в руках такой аристократии, которая заключала в себе действительно лучших людей нации, таких людей, которые и должны стоять выше людей денежных, а в то время, о котором речь теперь, при выборах почти вовсе не думали о достоинствах или пригодности кандидата, а смотрели только, чтобы это был человек известной партии. Развился самый бесцеремонный непотизм * , и пример его показал Сципион Африканский, а еще более Фламиний, покоритель Греции.

В борьбе с нынешними врагами, особенно во время первой Пунической войны и Ганнибаловской войны, властвующая знать держалась с большим достоинством; совершенно так, .как и ее предшественники по управлению государством, она отстояла государство в эпоху самых крайних опасностей. Но во внутреннем управлении чувствовались совершенно новые явления. Должностные лица, все получавшие свои полномочия от народного собрания, уже очень редко были настолько тверды, чтобы высоко ставить свои обязанности пред государством, а относительно граждан являться строгими и требовательными, мало-помалу они совершенно утратили тот авторитет, который так сознавали в себе начальствующие лица прежде.

По мере того как в армии увеличивалось число избираемых офицеров и в нее проникало разложение, стали наблюдаться небывалые примеры трусости и малодушия, римское войско далеко превосходило еще войска греческие, финикийские и разных восточных властителей, но по крайней мере настолько же было оно ниже прежних легионов. Триумф, это прежде столь высокое отличие, стал назначаться по прихотям сходок и совершенно несправедливо. Плохо шло и финансовое управление, поборы увеличивались, а бюджет удерживался в

__________


* Непотизм — служебное покровительство родственникам, своим людям, кумовство.


112


равновесии только благодаря огромным контрибуциям, полученным от Карфагена, Македонии и Антиоха.

Существенно изменились и отношения Рима к союзникам: римское гражданство начало стремиться к тому, чтобы занимать привилегированное сравнительно с союзниками положение, совершенно так же, как знать стремилась занять исключительное положение сравнительно с остальным гражданством. Все общины, перешедшие на сторону Карфагена во время Ганнибаловской войны, тяжело за это поплатились. Некоторые из них лишились самоуправления, граждане иных приближены были к положению почти несвободных, а тех или других прав лишились все латинские общины. Теперь латинское право стало настолько ниже римского, что при основании новых колоний приходилось прямо давать им полное римское гражданство, так как даже самый бедный гражданин Рима уже не соглашался переходить в общину, пользовавшуюся только латинским правом. Государство очень потерпело от такой перемены: совершенно иначе стали относиться к нему латины, когда почувствовали, что они уже не являются избранными участниками в могуществе Римского государства, а стали просто его подданными. И если бы в это время явился на полуострове новый Ганнибал, то большой вопрос, встретил ли бы он такое сопротивление, какое оказали карфагенскому вождю самоуправлявшиеся латинские общины.

Особенно ярко проявились перемены, совершившиеся в римской администрации, в том, как управлялись провинции. Сицилия, Сардиния, Испания, попав под власть Рима, первое время вздохнули свободно: римские наместники слишком выгодно отличались от карфагенских чиновников или сиракузских владык. Но быть почти царем среди населения, не огражденного не только законами, но и чувством собственного достоинства, и оставаться республиканцем оказалось невозможным: очень скоро и римские наместники начали управлять по собственному произволу, обращаясь с жителями провинций высокомерно и даже жестоко, а всего более — обирать их бесцеремоннейшим образом. Сенат не имел средств, да не очень и стремился бороться против таких злоупотреблений: чем более они усиливались, тем реже преследовались. Для провинциалов почти единственным способом найти защиту было отдаться в число клиентов какого-нибудь видного человека, и в клиентелу Павла или Катона записывались целые города. Между тем вопрос был не только в угнетении провинций — создавалась серьезная опасность и для Рима: на должности наместников люди приобретали такие привычки, что не могли уже оставаться хорошими гражданами, они готовы были ставить себя вообще выше законов, и в этом скрывался зародыш будущих революций.

Римское гражданство в своей массе и в рассматриваемую эпоху сохраняло еще высокие качества: могучий гражданский дух, сделавший возможною победу над Ганнибалом, здравый смысл и какую-то полуинстинктивную готовность жертвовать удобствами данной минуты для достижения серьезных и прочных результатов в будущем.

113


Тому направлению, какое начинало преобладать в государственных делах, лучшая часть гражданства была в оппозиции, но механизм, через который гражданство могло влиять на дела, явно становился все менее и менее пригодным, менее подходящим к новым условиям жизни Римского государства: римская община была уже слишком многолюдна и разбросана по Италии, чтобы ее члены могли сознательно и осмотрительно избирать должностных лиц республики.

Мировой державе, какою стал Рим, неизбежно приходилось решать такие вопросы, в которых совершенно не могли разобраться случайно явившиеся на сходку земледельцы, и все чаще и чаще народное собрание постановляло решения непоследовательные, неосновательные и начинало играть роль почти глупую. Большинство избирателей были еще вполне честны, и к прямым подкупам прибегать было нельзя, но денежными тратами все-таки можно было многого достигнуть: должность эдила * мог получить только тот, кто высказывался в том смысле, что необходимо доставлять народу пышные празднества и зрелища, а на следующие должности выбирались лишь те, кто в должности эдила устраивал великолепные празднества и доставлял столичной черни хлеб по дешевой цене, хотя бы и собранный в провинциях несправедливейшими путями. Фламиний, добиваясь во время Ганнибаловской войны консульства, устроил игры с небывалою роскошью, был избран в консулы и — проиграл битву при Тразименском озере, великолепие народных игр осталось, однако, мерилом, по которому избиратели оценивали различных кандидатов. В высшей степени вредно было влияние на народное собрание вольноотпущенников: являясь на собрание в большом числе, они голосовали в том смысле, как указывал им патрон, и нередко давали перевес таким постановлениям, которым вовсе не сочувствовало большинство полноправных граждан.

Все это расшатывало в глазах гражданства авторитет сената, и две партии начали требовать изменения всей системы управления, но в направлениях диаметрально противоположных: одна партия желала усиления демократического элемента за счет власти сената, другая, так называемая партия реформ, мечтала о возвращении прежних порядков управления и старинных римских нравов.

Главою и типичнейшим представителем партии реформ был Марк Порций Катон (234—149). Он родился и вырос пахарем, храбро сражался в течение всей Ганнибаловской войны, от битвы при Тразименском озере до битвы при Заме. Один видный аристократ, сознававший все недостатки сенатского управления, познакомившись с Катоном, оценил качества этого человека и ввел его в политическую деятельность. Катон быстро выдвинулся, был консулом, цензором, получил триумф. Катон был человек железного

__________


* Эдил — выборная должность, первоначально помощник плебейского трибуна, позже ведал благоустройством города. Отсюда происходит и слово «эдикт», т. е. распоряжение должностного лица.

114


здоровья, храбрый, безупречно честный, человек определенных твердых убеждений, непреклонно строгий к себе и другом. Остроумный, бойкий и резкий на язык, он неутомимо восставал против всяких нарушений духа и буквы законов и беспощадно призывал к ответственности всех, за кем знал злоупотребления. Но Катон только и мог бороться против отдельных лиц и отдельных злоупотреблений: и он, и вся его партия были совершенно не способны охватить вопрос шире, выяснить общие причины вредных явлений и бороться против этих причин.

Партия Катона заключала в своих рядах хороших граждан, но выдающихся политических умов в ней не было. Сама программа ее была только отрицательная: партия реформ желала только удалить из государственного управления те отступления от прежнего порядка, которые в него вкрались. Этим она заранее обрекала себя на неудачу: какого-нибудь удовлетворительного результата можно достигнуть только тогда, если ставить себе и преследовать положительные цели; не выработав же себе положительной программы, никакая партия не может достигнуть прочных результатов. При всей высоте и честности своих побуждений ничего не достигла, а кое в чем скорее помогала, чем препятствовала развитию того, против чего боролась, и партия реформ.

Полезны были для гражданства те обширные раздачи государственных земель, которые были произведены главным образом по настояниям Катона в 194—177 гг., но когда в своей борьбе против владычества знати эта партия поддержала предложение, чтобы к участию в голосовании призваны были и люди со значительно меньшим имущественным цензом, чем ранее, она более содействовала демагогам, чем истинным демократам. Демагоги же действовали усиленно; в то время как партия реформ думала достигнуть улучшений в управлении улучшением нравов, энергично действовали против существовавшего порядка другие люди, люди, которые просто льстили толпе, внушали, что гражданство будет управляться тем лучше, чем оно будет полновластнее, чем меньше будет значение сената. Под влиянием этой партии была уничтожена около 204 г. диктатура, которая являлась очень полезным средством восполнять недостатки своеобразной римской конституции. Эта партия была сторонницей передачи народному собранию всех назначений на должности — ее-то кандидатами и были Фламиний, Варрон и другие подобные деятели. Эта партия, наконец, постоянно требовала, чтобы расширены были права народного собрания на участие в делах администрации, особенно же в финансовом управлении. Вмешательство всего гражданства в дела финансового управления в конце концов сводилось к тому, что сходка постановляла переход общественных сумм в карманы отдельных граждан, возможность же подобных решений неизбежно деморализует и самое благонамеренное гражданство: народное собрание никогда не могло устоять пред соблазном подобных решений, тот, кто их предлагал, приобретал этим в общине такое влияние, которое тем или

115


другим путем, но неизбежно должно было привести к гибели свободных учреждений. Народное собрание становилось просто послушным орудием в руках этих людей, свое значение как свободно решающий орган оно совершенно теряло и делалось излишним, а следовательно, и ненужным органом государственного управления. Помимо того что своими необдуманными решениями народные сходки мешали правительству чаще всего именно тогда, когда оно действовало основательно, демагоги, не замечая того, подготовляли путь, по которому рано или поздно какой-нибудь честолюбивый человек должен был дойти до присвоения себе исключительной власти, так как все чаще и чаще формальностями свободных постановлений общины прикрывались такие решения, которые по существу были лишь выражением личной воли ловкого дельца.

Такие противоположные течения существовали и сталкивались в римской общине. К реформе учреждений они, однако, не повели, напротив, в течение почти двухсот лет, от первой Пунической войны до середины II в., в римских государственных учреждениях перемен произведено было меньше, чем когда-либо. Но и в данном случае, как всегда, неизменность государственных учреждений являлась признаком организма не здорового, а уже клонящегося к упадку. Республике грозили великие опасности, и, чтобы отвратить их, нужна была глубокая, коренная реформа. Была ли она возможна при тогдашнем состоянии знаний, при тогдашних понятиях — это вопрос, на который определенного ответа дать нельзя, но и самый вопрос о такой реформе не возникал. Было, во всяком случае, упущено время для того, чтобы вспахать и засеять почву семенем добрым,— и для следующих поколений на ней выросли тернии.


115



0498807828010126.html
0498898351626243.html
0498985971993717.html
0499131986972943.html
0499260686241470.html